balago306: (Default)
[personal profile] balago306
Тюменский поэт - Владимир Богомяков.
Авангардист, хохмач, местами, сюрреалистичный фрик, местами неооберуит, доктор философии.
Говорят, некоторые уральские панки сочиняют песенки на его опусы.
Может и мы сделаем пару вещей, но из-за ломанного ритма многих стихов, это проблематично.
А пока - вот.




В далекой комнате пустынной,
В печальной внутренней стране
Шагают звери по стене.

Шагают, лапками махая,
Меланхолически вперед.
И колокольчик, дар Валдая,
Медведю вшит в картонный рот.

Сбил с губ эмаль поганый Зайка,
Блаженной памяти жених.
А Зайку бросила хозяйка.
Он вдаль шагает и затих.

За ним идут пустые гуси,
Что проживали у бабуси.
За ними лисанька с манильской сигаркой...
(Она пойдет на фронт санитаркой).






НЕПРОСТОЕ МЕСТО

Здесь место непростое, Леонид.
Здесь всякий видел то, как куст горит.
Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.
Здесь место непростое, Леонид.
Здесь твой беззвучный сон вдруг шепотом украшен.
А у виска все звездочка горит.
Здесь место непростое, Леонид.
И кто же шепчет в зеркале овальном?
Ты спишь в моем дому изгнанником печальным.
И не разгаданы чуть слышные слова.
Здесь место непростое, Леонид.
Здесь червь в земле, а в воздухе сова.
Здесь тусклый плод становится вдруг страшен.
И странная твоя седая голова

Уставила в меня роскошный глаз.
О, не смотри, здесь место непростое, Леонид.
Здесь даже шепчут в зеркале овальном.
И не разгаданы чуть слышные слова.
Здесь червь в земле, а в воздухе сова.
О, не смотри, здесь место непростое.
В пространство выхожу нагое и пустое.
Начало ноября.


ПЕТЬКА ЯЩУР

Петька Ящур готовился лопнуть, как будто сарделя.
Мертвым в сахаре быть он хотел, а не мертвым в дерьме.
Тихой праной страна наполнялась, непрочна, как флокс,
и кончалась неделя.
Тихой раной влажнела страна. Пионеры готовы к зиме.

Как закружит, как спросит: «Откуда ты, парень, откуда?»
И небесны глисты запищат из кровавых ресниц.
Петька Ящур идет, и, должно быть, готовится чудо.
Его ждет хоровод сероватых горбатеньких сниц.

Как за плечи возьмет, как в глаза и как в щеки заплачет.
Как подаст ему крест замороженной черной рукой.
Петька Ящур идет, и, наверное, что-нибудь значит
Вечный ветер, и голубь, и вечный сплошной беспокой.


ЗА САРАЕМ ВЫЛИ ВОЛКИ

За сараем выли волки.
Там закончилась Россия.
Злые дяди у Николки
Ничегоши не спросили.

Ничегоши не спросили.
Что же спросишь у Николки?
Вечер. Волки голосили.
Мальчик в бежевой футболке.

На груди значок «Динамо».
На бровях значок «Динамо».
Впереди — большая яма.
Если б только знала мама!


ХХХ

Березу по морозу, что сахарок, кололи.
Бессмысленны скоты дрова весь день кололи.
Кололи — приговарьвали на тайных языках.
А девки у них видели наколки на руках.


ШЕСТЕРОЧКА

Железные глазоньки скрытой природы,
Две циферки сонных в лице у хохлатого ибиса:
Единица моя — соловейковка церковка
И горбата шестерочка, падла, фетинья.

Как пойду без рук-без ног Богу молиться.
И горбата за мной колыбается.
И горбата за мной, падла, шатается.
Сама поскрипывает.
Сама подпрыгивает.
Сама песни поет.

Как пойду на двенадцать зверей за советом.
Как пойду за двенадцать светил за ответом.
И горбата за мной, вертлянская,
И красится, будто зарянская.
И всю ночь вертится вертушечка,
Пока не закукует кукушечка.
Как пойду по дорожке меж глаз,
А навстречу все мертвые в чертовых шапочках.
«Вы откуда, друзья?»

«Из шестой из губернии,
Из шестерки-деревни
На шестой на версте».
«А куда вы, друзья?»

«Игогоница, милый, поспела.
Нам пора ерохвоститься».

Эх, Господь, для каждой шестерки
Припаси пожирнее туза.


НЕФТЬ

К концу двенадцатой недели
Земля Дагмары и Адели
Сквозь сон, сквозь череду мытарств,
Сквозь сто Эфирных государств,
Сквозь сто безглазых Совнаркомов,
Сквозь день, где в небе чертит знак
Параболический кутак.
Земля Дагмары и Адели
К концу двенадцатой недели...
На сердце смутный гиероглиф.
О, вот и долгожданна твердь.
Тут, все тела свои нахохолив,
На берегу стояла Нефть.
Мы плачем. Мы лишь сон и падаль.
Мы плачем, что суров устав планет.
Что страшно ветр свистит, надежды нет.
И что рубин во лбу — России незародыш.
Что дух, малюсенький заморыш,
Ложится в дрейф...
Что руль разбит и сломана грот-мачта.
И что нельзя нам быть в веках
В пурпурных мантиях и черных париках.
Что на гаданьи ничего нам не сказало
С кровавой капелькой тяжелое зерцало.
Что есть ужасная загадка,
Далекий колокольный звон,
Во тьме сожженная тетрадка...

У Нефти миллион ежиных глазок.
У Нефти миллион прелестных сказок.
Про лазарет, Утильзавод,
Про скрытый под землей народ,
Ямайский перец и душистый кедр,
Про то, как нас следит из недр
Незримый сторож человеков...
А дети в небе били в бубен.
Был наш авось смертельно труден.
И салотопенный народец
Вел под ногами хороводец.
Соединяйся плуг с землею,
Соединяйся муж с женою,
А дерзкий сокол с вышиною.
И пролетарии всех стран.
Грузин — грузин. Испан — испан.


ХХХ

Старушечки много ночей про нее мне шептали.
В темноте, салаше, с черной корочкой, слезкой соленой.
Есть великое тайное дело рок-музыки.
Как услышишь ее — восподымет тебя
От нашей земли, что неправильна,
Во Сорочее царство.
Как услышишь ее —
Гастрономные зюзи станут ликом светлы и белы.
Глядь — народ уж не тот озорник.
Табакер пранаяму считает,
А у старичка, у куклюя, вмиг пропали икота и чих,
Параличная фефя вприсядочку ходит.
Кто услышит рок-музыки звуки —
Зачтется тому и в Книгу записано будет...


ХХХ

В далекой комнате пустынной,
В печальной внутренней стране
Шагают звери по стене.

Шагают, лапками махая,
Меланхолически вперед.
И колокольчик, дар Валдая,
Медведю вшит в картонный рот.

Сбил с губ эмаль поганый Зайка,
Блаженной памяти жених.
А Зайку бросила хозяйка.
Он вдаль шагает и затих.

За ним идут пустые гуси,
Что проживали у бабуси.
За ними лисанька с манильской сигаркой...
(Она пойдет на фронт санитаркой).


НЕ ПИШИТЕ ПРО ЛЕС

Не пишите про лес.
Вместо сосен стоят унылые люди.
Не пишите про небо.
Ведь небо —
Лишь длинная очередь старых уставших людей.
Не пишите про реки.
Ведь реки —
Потоки серых людей изможденных.
Им страшно.
А вы выходите бродить в числовые поля.
И спать оставайтесь в том домике, где
Барабаши вонючие тюкают в стены.
И мама без глаз принесет вам воды.
И ваши безгрешные сны
Есть метрические пространства,
Где полжизни проводите вы
По закону непостоянства.
Пишите про Горбачева,
Про евреев, про крымских татар.
Не пишите про снег.
Ведь снег —
Это жмутся друг к другу сотни и сотни серых людей.
А вас замуруют в гексаэдр,
И гексаэдр выведут на орбиту Земли,
И будут вам в уши вдувать, что родина слышит,
И что родина знает, будут вдувать
Посредством радиоволн.


ВЕСЕЛЫЕ ГРУЗИНЫ

Веселые грузины
Хату подпалили.
Вот направо болт забили.
Вот налево болт забили.
Без трусов — плясать!
И вприсядку, и вприлежку.
Асса, Грузия моя!
Кто, как жизнь, торчит в окошко,
Словно клюв у петуха?
Надо зонтик приготовить —
Солнце станет в нас плювать.
Будем пить, барашек рэзать
И от Солнца убегать.
Дорогой, давай граната.
Дорогой, давай патрон.
Дорогой, давай Тбилиси.
Дорогой, снимай палто.
Как поется в русский пэсня:
«В чайник бросили гандон».


КАЗНЬ ГЕОЛОГОВ

Критериальный судья
Выделял тепло для генерации
Рабочего тела энергетической установки.
Свидетели поцеловали
Сандалии бога Ваю.
А зрители и пионеры
Сидели на красной циновке.
Судья был малый незлобный.
Просто у него был энтеробиоз.
Иначе говоря, много сантиметровых остриц
Паразитировали у него
В тонких и толстых кишках.
Судья сказал: «Давай, прокурор!»
Сказал и поморщился.
Прокурор сказал:
«Вай, плохие люди, сагиб.
Мой ходил на тот сторона.
Мой все видел.
Как они нередко усложняли
Взаимоотношения человека
С окружающей природной средой,
Внося весьма заметные
И непредвиденные изменения
В экологические системы,
В регуляцию биосферы в целом...»
«Так! — сказал прокурор, —
«Казнить их на фиг, гадов!»
Главного геолога вывезти на мыс Херсонес
И там закозлить.
А его заместителя
Отправить на остров святой Елены.
А всех остальных — на орбиту Земли,
Куда мы запускаем всякий мусор.
И чтоб без права переписки.
А то — думают с ними шутки шутят!»
Сказал и спустил свои сточные воды.
Свидетели, крякая, разошлись.
Разошлись зрители и пионеры.
Лишь кто-то маленький
Плакал в углу.
Плакал об этих бедных геологах.
И о тебе. И обо мне.
И о нашей страшной судьбе
В этом мире,
Где что-то всегда окружает,
Называя себя окружающей средой.


ХХХ

В Северном Ледовитом океане
В Нансена котловане
На глубине 4000 метров
Сидят на стульчиках трое смердов.
Не беседуют. Сидят, закрыв глаза.
Ибо только безумный умножает словеса.


ПУЗЫРЬ-ПУЗЫРЕЧЕК

— Пузырь-пузыречек, вон твоя дочка.
— Это не дочка — одна оболочка.
А дочка моя в светском смысле прелестница.
А дочка моя совсем бестелесница...

— Пузырь-пузыречек, вон твой сыночек.
— Это не сынок, а с ножками хренок.
Ну, а сынок мой идеален
И полностью спиритуален.

— Пузырь-пузыречек, вон твоя мама.
— Это не мама, а болельщица Динама,
А мама моя совершенно естественно
Вокруг существует вполне невещественно.

— Пузырь-пузыречек, вон твоя родана.
— Это не родана. Родана продана.


АГГА — СОБАЧИЙ ЦАРЬ

Агга — собачий царь
Листик лапой поймал.
Слуги врежут в ладони
Безвозвратности знак.
Слуги схемы начертят
Пролетных путей
Так называемой саранчи
Из нашего мира в другой.
И я просыпаюсь
От толчка в солнечное сплетение.
И в клетке скребется маленький
Так называемый хомяк.
Но хомяк — он не фунт изюму.
Но хомяк — не шухры-мухры.
И недаром в Успенке — деревне совхозной
Говорили под вечер тревожно:
«Комяки идут, комяки!»
Идут комяки:
У растений наступает минеральное голодание,
У девок от недостатка магния светлеют глаза.
И в стольном во граде Москве
Есть так называемый Кремль,
Посреди Кремля стоит стол.
В столе лежит советское знамя,
Ползают по советскому знамени Кроссастер, патирия
И рубена,
С чавканьем пожирающая мидий.

И все говорят:
«Мы крутые, Бердяева читаем».
И вcе говорят:
«Мы духовные, а все что-то стали бездуховные».
И все рассуждают
О Дьяволе, о Боге,
Будто им Бог Петр Петрович.
О, суки!
Не заботьтесь о человечестве
И оно вам скажет Спасибо.
Пойдите на улицу.
Он там будет сидеть.
Так называемый пес.
Если повезет, то увидите,
Как Агга — собачий царь
Листик лапой поймал.


ХХХ

Не раскрылся парашют у пацана.
Смотрит — а под ним лежит страна.
Она лежит, раздвинув ноги.
Глаза пусты и одиноки.


ХХХ

Нежеланье Гражданской войны в моем сжавшемся сердце.
А под сердцем целуются серп с молотком.
А на сердце ягненок в шатре, пораженный копьем.
А как в правом глазу —
Там повстанцы с любовью сидят на возу.
А как в левом глазу —
Комиссар видит птицу в кровавом тазу.
А во лбу моем корчится Крым,
Корчится Крым с хребтом переломанным.
И только — тсс!
Экономия и бережливость.
Ноги знают, чьими трупами
Им идти.
И только у тех,
Кто уже в нашем небе шагает
(Время — вперед!).
Полные лапти керенок свежих.


ГОРБАТАЯ МАТРЕШКА
В пространствах таятся пространства.
А. Белый

Но, если только к криком петушиным
Весна свой грязный не откроет глаз,
Поедет по пригорочкам мышиным
Малюсенький печальный тарантас.

В пространствах ошиваются пространства,
Все на понтах с нахмуренным челом.
И мальчик — предводитель тараканства
С портвейнами нагими за столом.

Не вытряхнешь пространство из пространства.
Горбата ты, апрельская матрешка.
И я боюсь навечно здесь остаться,
Другое так и не узнав пространство.

А мальчик он шуршит, шуршит, как книга.
А мальчик липкими усами шевелит.
Красны его глаза, и ветер не ворвется.
Безветрие — и я хочу проснуться.
Во всех предметах чудится уже
Каюк алмазный, истребленье всякой плоти.

Закрой, закрой... Закрой скорей глаза,
Чтоб только, не дай Боже, не увидеть
Угрюмые весенние предметы, наш мир
И наготу твоих отцов.

Так и сиди с закрытыми глазами.
Жди — и посланец точно принесет
Тебе масличный лист в разбитом клюве.


ДВИЖЕНИЕ К ХАМАРДАБАНУ

Лежат, принадлежат могильные поэты
В гробу, и к солнечку был пятилетен план.
Крест водяной, все ангелы кружили.
Далекая страна, как говорят блатные.
Но, если в небе Мать, не страшен морзый лес.
И церковь на ладонечке.
И церковь на пригорочке.
И домик был на горочке.
Там ангелы плясали
И плакал дрозд про будущую жизнь.
Блуждает грамматическоe Я.
Ему навеки заповедано веселье.
А в небе все растет Хамардабан.
И пляшет, пляшет мелкий червячок.
Он пляшет, на веревочку привязан.
И в дудочку играют.
Он пропал.


ХХХ

Среди голимостей родимой стороны
Он произнес глагол о гордом славянине,
А показалось, что сказал он: «Слава Нине!»
И вдруг нахохлился Папаниным на льдине
И вдаль уплыл, но не в Мамврийские дубровы, —
В места, что так поганы и суровы,
Где вспыхнет правдою во мраке папироса,
Где спящим притворюсь и убоюсь вопроса
Простого о житье-бытье.
Среди голимостей родимых и славянских,
Среди глаголов гордых, ледяных, дубровно-вот-суровых,
Среди торчащих здесь столбами папирос,
Среди вопросов и произнесений,
Среди мамврийцев-сук и их дубов и мрака
Жил человек с фамильей Тугосрака
Среди столимостей родимой голины,
Где ты папанился и хохлился на льдине,
Где притво-убоюсь сказать тебе, скотине,
Что дуб суров в родимой стороне
И что суровей родины голимой,
И что Папанина сурового любимей.
Вся правда, вспыхнувшая папиросцем,
Что висла неотвеченным вопросцем.


ИЗ НАС НЕ ВЫРАСТУТ ЦВЕТЫ

Из нас не вырастут цветы,
Когда Москва с Аддис-Абебой
Во тьме беседуют на ты.
Между Землею и Луною
Плывут во тьме учителя.
В моей груди — макет Кремля.
Вот спонсор ветра и дождя,
С орлом на розовом погоне,
Подъехал в мраморном вагоне.
Нью-Йорк смотрел с его ладони
На очертания людей,
Что неподвижны на перроне.
Наступит время все менять.
Кого любили — обвинять.
Предпочитать повидло хлебу.
Иметь в груди Аддис-Абебу...
И лишь бессонные коты
Во тьме беседуют на ты.
Из нас не вырастут цветы.


КОНЕЦ ОСЕНИ

Как прострелили незримого волка
Осенью грязной и золотой.
Принесли колбасы и пива
И сели под небом с раскисшей звездой.

Кузнечика пришпилив к козырьку фуражки,
Старик самогона хлебнул из фляжки.
Природа вдруг повернула к затишью.
Но что там сверху летучей мышью?

Неловкое заоблачное
Плывет над нами, как воздушный ледок.
Какой-то, что ли, с клекотом схожий небесный ток.
Как что-то вовсе не природное, то есть природе инородное.
Как какое-то, елки, просто марево.
Может, и нет его вовсе.

Только в этот вот миг все мы поняли:
Мир, каким мы знали его, подходит к концу.


ХХХ

Забежал с мороза,
Выпил спиртовый столбик термометра.
«Ну что, Сварожичи, подайте закусить.
Позвольте мне колбаски попросить».
Я сделаю фенологический обзор
от Ленинграда до Гонконга.
Катают мерзлого сурка, как шарик от пинг-понга.
На озере лед толст, как задница.
В зимовальных ямах сонная рыба.
Ледяной океан.
Снежный остров Буян.
Камень Алатырь — мерзлая глыба.
У зари у вечерней холодные очи.
Черви спустились в незамерзшие горизонты почвы.
Я видел снежинку — шестилучевую звезду.
Кеплер,
Рассматривая ее в 1611 году,
Установил, что лучи ее расходятся
Строго под углом 60 градусов.


НА ГОРЕ ЕЛЕОНСКОЙ

Мы меняли походку и лица.
Был странный февраль,
И знамений просили, и ехали в ночь веселиться.
И молчал за спиной нерушимый наш край.

Кто же первый сказал: «На горе Елеонской...»
Это что за гора и к чему нам о ней говорить?
И зачем каждый вечер звезда над дорогой горит
И на нужных страницах раскрываются старые книги?

Мы закроем глаза и увидим недавно умерших.
И трезубец «омеги» сияет в закрытых глазах.
Что же небо другое там, над горой Елеонской?
Это небо сияет лишь только в закрытых глазах.


ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО

Будь готов ко сну и смерти
В нездоровом сердце крестьянской страны.
Глядит со стены и с небесной тверди
Очищающий ны.
Миллиарды ртов произносят,
Читают Господню молитву:
«Отче наш, Иже еси на Небесех!»
Планеты беззвучно читают:
«Да святится имя Твое,
Да приидет царствие Твое,
Да будет воля Твоя,
Яко на небеси и на земли».
И нервными импульсами,
Вибрациями нейронов, аксонов:
«Хлеб наш насущный даждь нам днесь».
Каждый день превратится в вектор,
В отрезок, направленный к Богу.
«И остави нам долги наша,
Якоже и мы оставляем должником нашим;
И не введи нас во искушение,
Но избави нас от лукавого».

Лукавый нежился
Среди иглокожих тропических мелководий,
Среди морских лилий, зеленых голотурий и офиуров.
Избави нас от лукавого.

Лукавый наблюдал
За жителем Мекки Магометом,
Называемым также Мухаммедом,
Который рано остался сиротой.
Лукавый знал, что со временем
Арабы перейдут Гибралтарский пролив,
А в штате Калифорния возникнет гигантская трещина.


ЗЕНОН

Где дяхан с пауком расписывают пульку,
Там бредит пулька траекторией полета,
А траектория не получается чего-то,
Поскольку прав Зенон
И всяк летящий будет неподвижен,
Раз время составляют отдельные «теперь»,
И каждое «теперь» способно удручать,
Как удручает нас мешок, набитый всякой дрянью.
И всяк летящий плачет в уголке,
Поскольку всяк летящий неподвижен.
И со всех стен оскалился Зенон — отец застоя.
И неподвижны дяхан и паук.
И неподвижно время, как сундук...
Лишь сердце, как незримый урлачок,
По серым кувыркается сугробам.
И всякий, запершись на свой крючок,
Ждет Пасхи и пришептывает: с гобом.


АЛТАЙ

Зачем на машинах пишут «Алтай»?
Они не знают, что значит «Алтай».
Фамилия его была Рерих.
Он стоял в шапочке и с бородой.
В прихожей кто-то сказал:
«Давайте зарежемте...»
Бамбуковую палочку приставить к пупу.
Тростниковую палочку приставить к носу.
Он, должно быть, был врач. А жену
Его звали Елена.
После смерти она
В облачном небе носилась,
Сея тревогу.
Мальчик заплакал — она подлетела.
Что ты плачешь?
Кто-то там, в сундуке...
Ну, насмешил. Ну, потеха.
Шамбала скажет. Шамбала спросит.
Шамбала бар. Шамбала ек.


МУРМУЛЕТОЧКА

Что ни баба, то Кааба.
Что ни дядька — политрук.
Только красная собака
Заскулила поутру.
И из зарослей кипрея
Мурмулеточка, белея,
Выходила на простор
(Ростом с чахлый мухомор).

Ее губки, как у змия.
В ее глазках — энтропия.
Одета в серый пальтуганчик.
И на поясе — наганчик.
Она шагает, как тиранчик.
На голове ее — бубенчик.

И даже Солнце меняет свой знак.
И скоты выбирают смерть вместо жизни.
И комсомолец вяжет железный галстук.
И дядька — в углу, ненужной бумажной клюкой.
И баба — в другом, пигалицей или безделкой.
И книга — лишь пень да могила, да дохлый орел.
И глагол — он больше уже не глагол.
Он гвельф какой-нибудь.
Какой-нибудь там гибеллин.
Какой-нибудь там пидор трапезундский.

Ох, и слава теперь не живая водица.
И Святополк теперь Святоклоп.
Доктор, доктор, убейте ее,
Ту, что зовут мурмулеточкой.


Я НЕ МОГУ ПОПАСТЬ В РОССИЮ

В эту осень я стал реалистом и ждал противодействия.
А за окошком народ больше не ждал благоденствия.
Мертвые кадры, волхвы, мандарины...
Сэстэмный подход.
Брянщина, Дрянщина и Юрюзанщина...
Русский народ.
Полковнику в темячко воткнут флажок.
В соседнем колхозе — марксистский кружок.
Хэй, я не могу попасть в Россию!
В сентябре 86-го я видал Васильева.
Он грациозно крестится: «Спаси и помилуй!»
Он говорит, что над Плещеевым озером
часто наблюдают НЛО.
И сам он наблюдал НЛО.
И бабушка моя наблюдала НЛО.
И знакомый грузин наблюдал.
И наблюдал весь город Мандельштам.
И полковник навытяжку наблюдая...
Хэй, я не могу попасть в Россию!
Вот уже месяц не строит ситар.
Раньше кузнечик по кличке Вишну
(А сам он из крымских болгар)
Пел на краешке черной бездны
О моих постыдных влеченьях.
Раньше пел — теперь обломался.
Ах, только б не рухнул мой внутренний Кремль.
Ах, только бы я не сломался.

Иду по безвольным дорогам,
Безвольные глажу плетни...
Порой очень долго сижу я в кустах
С молитвой в руке и с мечом на устах.
И — не закрываю глаза.
(Не увидеть бы дьявола)...
А время кукушкой берет управленца в белом трико.
О, скоро зима. О, скоро опять белизна, молоко.


ВИССАРИОНЫЧ

Бывший партаппаратчик Кондрат посвящен в тайнознание.
Нужен огнь, черный плат, Ундервуд, партбилет...
И на глиняных лапах выходит в соцполночь
Кот Виссарионыч...
Иерархи котов, вопреки фарисейской закваске,
Возрыдали, завидев дикретический глаз,
И фатальную страшную пасть, что зияла глубоко,
И узрело владыку котов кошачее всякое око.
Лишь один котик-миф, персонаж, котик-дротик,
Аритмичный и эгоцентричный,
Весь паршивый от самости,
Вставил словцо,
Покраснел, захихикал и в лапы упрятал лицо.
И тотчас был разодран в кровавые клочья.
А товарищ проверенный лапы скрестил на груди.
Ибо время пришло.
Ибо плакал от счастья незрячий котенок,
Извиваясь, подобно змее.
Ибо в ночь маршируют коты,
Начиная свой яростный вой.
Ибо глотки теперь неземных акустических свойств.
Новый град, в небе коршун и топот бесчисленных ног.
Перерожденцы, сомнитесь в комок!
Вот в форточку крикнул Кондрат:
«Кис-кис-кис!»
И в каждом из кис был большой звукосмысл.

Вот Кот возникает, как метеорит,
И шерсть его полной Луною горит.
Победной отвагой полна его речь.
В устах прорезается бритвенный меч.
Кондрат потрепал шалуна за бока.
И дал ему хека, и дал молока.


ЭПИТАФИЯ НА МОГИЛЕ ИЗВЕСТНОГО САРАНПАУЛЬСКОГО РАЗБОЙНИКА

Под этим камнем
Лежит Коляй.
Любовь, поборов Честь, дала ему Жизнь.
Но Смерть, принеся в его жизнь Ложь,
Ввергла его в Бесчестье.
Но Свобода Правдою Ложь попрала
И этим попрала Смерть.
Но тут Честь поборола Любовь
И унесла его Жизнь.
А дело было так.
В Саранпауль приехал Абрамка-магнитезер.
На сцену он вызвал молодую зырянку,
Неприступную горлицу,
Первую красавицу Саранпауля.
Он вызвал на сцену ее,
Надавил ей на верхние чакры
И впала она в гипнотический сон.
Он велел раздеваться,
И стала она раздеваться.
И разделася до трусов.
А публика хохотала.
Ха-ха-ха. Ха-ха-ха.
Очнулася девушка.
Не может понять не хрена.
Она говорит:
«Ах, я, должно быть, спала».

И тут Коляй в Абрамку стрелил.
А Абрамка в Коляя.
И померли оба.


ДОН САЛЬВАДОР

Дон Сальвадор родился в недрах Солнца.
А на Земле опять была война
И победили, кажется, испанцы
Или другая славная страна.

Дон Сальвадор служил усердно Свету,
Пройдя сквозь линзу, зажигал газету.
Он на красавиц наносил загар,
Чтоб их коварный полюбил завгар...
И вот в награду за его большое дело
Дон Сальвадор переселен был в тело...

Среди могил спал город Могилев.
Вот кто-то в шляпе вышел из дверей.
И двое пьяниц спорили впотьмах:
Еврей то вышел или не еврей.


СТАРЫЙ ФИЛОСОФ КРЮГЕЛЬ

Она карлица вишневая. Губки ее пенятся.
А он старый, нудный философ Крюгель.
На ней он не женится.
А это — памятник многометровый,
Похожий на тетку гражданки Петровой.
Непоседлива карлица, словно стрекозка.
Пальчик ее из воска.
Ах, старый, ах, нудный философ Крюгель.
Он хочет свой домик и хочет свой флюгер.
Он хочет свой бисер. Он хочет свой кофе,
Он хочет чего-то там в Облсовпрофе.
Хочется петь — выходит пыхтенье.
Он хочет хотеть — уходит хотенье.
И с понедельника, что твой Иран,
Сохнет глухая в банке герань.
Прощайте, о карлица, с кармой плохою.
Прощайте, о Крюгель, с вашей трухою.
Прощай, неведомый нам вождь.
Вождь веки тихо закрывает.
Лишь только дождь.
Лишь только дождь
По бронзе клитора стекает.


остальное тут - xoy.lenin.ru/teoriya/bogomyakov/index.html

Profile

balago306: (Default)
balago306

July 2012

S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
29 3031    

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 28th, 2017 04:39 am
Powered by Dreamwidth Studios